No.659
… В стране, которую все просто называли У., была своя Пирамида. Нерукотворная, правда, но такая, что своей устойчивостью превосходила все, что-либо созданное человеком. Пирамида стояла веками. Никто не знал, кто её "возвёл" и когда. Она просто была. Правитель — на вершине, за ним Женщины, потом Иностранцы, ниже — Собаки, а в самом основании, где давили все слои, — Мужчины. Мужчина нёс больше всего обязанностей и имел меньше всего прав. Даже Собака могла пройти по тротуару, а Мужчина должен был сойти на грязь. Даже Собака могла смотреть прямо, а Мужчина — только в землю. Мужчина работал и служил в армии, Собака – нет. Пирамида была нерушима. Нарушение её было самым страшным преступлением. Убить Собаку для Мужчины значило смерть. Не потому, что Собака была ценна. А потому, что Пирамида требовала, чтобы порядок оставался порядком.
***
К. был обычным Мужчиной. Он жил в подвале дома своей Госпожи — Женщины среднего ранга — и служил ей и её Собаке. Собаку звали просто Пёс. Она была толстая, ленивая, с влажными глазами и правом лаять на кого угодно. К. кормил Пса первым, выносил за ним, спал на полу, если Пёс занимал его соломенный тюфяк. Так было правильно. Так было всегда.
Однажды утром в дверь постучали. Не громко, не грубо — просто постучали, как стучат, когда знают, что имеют право войти без разрешения. К. открыл. На пороге стояли двое: темнокожий Иностранец в серой форме чиновника и Женщина с тонкой плетью на поясе. Плеть была символом — она никогда не била, но висела.
— Вы арестованы, — сказал Иностранец ровным голосом. — Нарушение Пирамиды.К. почувствовал, как пол подвала качнулся, хотя на самом деле он стоял неподвижно.
— Какое нарушение? — спросил он.
Женщина посмотрела поверх него, будто он был дверным косяком.
— Пёс мёртв. Вы были последним, кто его видел.
К. моргнул. Вчера вечером Пёс, как всегда, потребовал прогулки. Они вышли в переулок за домом. Пёс вдруг остановился, уставился в темноту и зарычал. К. потянул поводок — мягко, как положено Мужчине. Поводок выскользнул из пальцев. Или К. сам разжал руку? Он не помнил. Пёс метнулся в тень. Раздался короткий визг, потом тишина. К. искал до рассвета, ползая по лужам, но вернулся один.
— Я не убивал его, — сказал К. — Он убежал.
Иностранец записал что-то в блокнот.
— Ваши слова уже нарушение, — заметил он. — Мужчина не объясняет. Он принимает.
К. схватили под локти и утащили - не в тюрьму, а в Здание Правосудия — огромное, серое, с коридорами, которые петляли вверх и вниз, будто сама Пирамида была вывернута наизнанку. Комнаты были на чердаках, подвалах, в нишах между этажами. Судьи менялись каждый день: сегодня Женщина в мантии, завтра смуглый Иностранец с печатью, послезавтра Собака на специальном возвышении, а рядом — переводчик-Мужчина, который повторял каждое «гав» как приговор.
К. сидел на низкой скамье, предназначенной для Мужчин — она была короче обычной, чтобы колени упирались в подбородок. Он пытался говорить правду. Каждый раз судья прерывал:
— Вы утверждаете, что Пёс сам решил убежать? Это значит, вы обвиняете Собаку в нарушении Пирамиды. Это второе нарушение.
— Я не обвиняю…
— Молчание Мужчины тоже может быть обвинением.
Дни тянулись. Свидетели приходили и уходили. Соседняя Собака «показала» через переводчика, что К. однажды посмотрел на Пса «не так». Другая Женщина вспомнила, что К. нёс сумку Госпожи и его тень на секунду легла на спину Пса. Каждый факт был мелким, но вместе они складывались в нечто огромное, чего К. не понимал.
Он начал сомневаться. Может, он действительно виновен? Может, в ту секунду, когда поводок выскользнул, в его пальцах было желание — крошечное, как пылинка, — чтобы Пёс исчез? Пирамида видела всё. Пирамида не ошибалась.
Однажды ночью, в камере, где не было света, К. услышал шаги. Вошёл старый Мужчина — бывший обвиняемый, теперь просто уборщик.
— Не ищи правды, — прошептал он. — Правда — это сама Пирамида
К. не послушал и попросил встречи с вышестоящим судьёй. Ему разрешили. Судья оказался Иностранцем высокого ранга. Он сидел за столом, а рядом на подушке спала Собака — новая, молодая.
— Ваше дело рассмотрено, — сказал Иностранец. — Вы признаны виновным в нарушении самой основы Пирамиды.
— Я прошу обжалования…
Судья улыбнулся устало, как улыбаются тому, кто всё ещё надеется.
—Это тоже нарушение. Ваше последнее нарушение, К., и самое тяжелое.
К. снова схватили под локти и отвели на площадь перед Зданием. Там стояла простая деревянная платформа. Никакой толпы. Только несколько Женщин проходили мимо, не глядя, и одна Собака, которую вели на поводке. Палачом был Мужчина — такой же, как К., только с повязкой на глазах.
Перед тем как встать на платформу, К. спросил:
— А если я признаю всё? Если скажу, что хотел убить Пса?
Палач покачал головой.
— Поздно. Признание Мужчины — это тоже нарушение, если оно приходит слишком поздно.
К. лёг на доски. Небо было серым, как всегда. Он подумал: «Пёс, наверное, сейчас где-то выше. Может, в следующей жизни я стану Собакой. Или хотя бы тенью Собаки».
Топор упал.
На следующий день в подвале дома Госпожи появился новый Мужчина. Он кормил новую Собаку. Всё было как прежде.
Пирамида стояла. Она не заметила потери. Она никогда не замечала.
No.660
"… Янекобот проснулся в своей уютной трехкомнатной квартире на Леваде, в Полтаве. За окном медленно кружился крупный снег, укрывая город белым, чистым, почти сказочным покрывалом. В воздухе витал аромат свежих котлет, лука, смальца и той самой стабильности, которую уже двенадцать лет никто не отменял.
Часы показывали ровно 6:00 — внутренний будильник Янекобота работал безупречно, как и вся страна под мудрым руководством Батька.
Жынка уже хлопотала на кухне. Котлеты нежно шкварчали на чугунной сковороде, сметана 20% стояла в запотевшей банке, хлеб «Київський» был нарезан толстыми ломтями. Радиоприёмник «ВЭФ-202», 1987 года выпуска, верный спутник семьи, празднично трещал на подоконнике:
«…Сегодня Президент Украины Виктор Фёдорович Янукович провёл рабочую встречу с руководителями аграрных холдингов Полтавской области. Подписан указ о дальнейшем снижении тарифов на природный газ для населения — ещё на 9 копеек за кубометр. Также объявлено о запуске новой программы «Село — це серце України»: каждому домохозяйству в сёлах выдаётся бесплатный газовый котёл и 5 тонн угля на зиму…»
Янекобот улыбнулся широкой, доброй улыбкой. Девять копеек — это девять копеек. За год набегает на хороший телевизор или на поездку в Крым на поезде «Интерсити+» в купе бизнес-класса — бесплатно для ветеранов труда и многодетных семей, а Янекобот как раз и туда, и туда подходил.
У него было трое детей, уже взрослые, восемнадцатилетние, мотавшиеся по всему ТС и присылавшие фотки. Янекобот даже немного завидовал им: его бы в их возрасте забрали в армию. Но прошло уже 12 лет с тех пор, как Батька отменил призыв, и отпрыскам можно было не бояться перспективы год красить траву.
— Доброе утро, моя булочка, — пробасил Янекобот, обнимая Жынку сзади. Она уже достигла 138 килограммов семейного счастья и выглядела в утреннем халате как воплощение достатка.
— Доброе, Янечку мой золотой, — ответила Жынка и повернулась, чтобы чмокнуть его в щёку, пахнущую «Прилуками» без фильтра.
Завтрак был царский: четыре котлеты по 300 грамм, картошка с укропом, сметана горкой, компот из сушёных яблок и груш, булочки с маком — всё бесплатно по талончикам от профкома «Електромаша». Потому что Батько сказал: «Рабочий человек должен есть досыта».
Янекобот пошёл на завод пешком — не потому что троллейбусы не ходили (они ходили каждые 7 минут, чистые, тёплые, с Wi-Fi), а потому что любил пройтись по родной Полтаве, где каждый дом отремонтирован, каждый тротуар выложен новой плиткой, а на каждом углу висит баннер: «Віктор Федорович — наш Президент навсегда».
По дороге купил у бабушки Марьи Ивановны две чебурека (горячие, с двойной порцией мяса) и большой стакан кваса из бочки. Квас у неё был даже зимой.
— Янекоботе, премию дали? — улыбнулась бабушка.
— Дали, тёть Маша, дали. И тринадцатую зарплату, и новогоднюю. На машину коплю теперь, «Ладу Весту» в кредит под 0,1% годовых для работников предприятий.
На «Електромаше» царила атмосфера тихого, уверенного труда. Токарь хвалил новые немецкие свёрла (Батько выбил их по бартеру с Меркель в 2018-м), фрезеровщик радовался японским фрезам, мастер разлил по сто грамм коньяка «Янтарный» — тоже бесплатно, по указу Президента «О поддержке морального духа тружеников».
Обед в столовой — шедевр: борщ с пампушками, гречка с гуляшом, салат «Полтавський», компот, пирожки с вишней. Всё по 12 гривен за полный комплекс — потому что дотация от государства.
После смены Жынка позвонила по новому смартфону:
— Янечку, купи, будь ласка, сметанки и творожку. Пирог буду печь.
— Конечно, моя люба, — ответил он и пошёл в супермаркет «АТБ», где цены были заморожены указом Президента уже четвёртый год подряд.
Дома ужинали при свечах (электричество давали без перебоев, но свечи создавали уют). Потом смотрели «Вечірній Київ». Батько в тёплом свитере сидел в своём кабинете в Межигорье, улыбался в камеру и говорил:
- Дорогие мои соотечественники! Мы построили Украину, о которой мечтали наши деды. Нет войны. Нет бедности. Есть работа, есть семья, есть достаток. И будет так всегда, пока я с вами.
Шуфрич стоял рядом и кивал с гордостью.
Потом реклама: «Моршинська» — вода чемпионов, «Наша Ряба» — курица для счастливых семей, «Оболонь» — пиво настоящих мужчин…
В 22:40 легли спать. Жынка прижалась тёплым боком, кот Боря устроился на носках Янекобота. Тот закрыл глаза и…
No.661
…бах! бах! бах-бах-бах!
Взрывы гремели где-то неподалёку, как будто кто-то бил в гигантский барабан, да так, что разносилось эхо. Янекобот резко открыл глаза, но это был не его уютная квартира на Леваде, а какой-то старый хлипкий дом. Комната была холодной, как в погребе зимой, воздух пропитан едким запахом гари, пороха и горелой резины — таким, от которого першит в горле и слёзы на глаза наворачиваются. Окно в спальне было выбито, осколки стекла хрустели под ногами, когда он вскочил с постели. На потолке зияли трещины, как паутина от удара молотом, а на стенах — чёрные разводы от копоти. Света не было, только тусклый отблеск от уличных пожаров пробивался сквозь дыру в окне.
Жынки тоже не было. Её сторона кровати была холодной, подушка смятая, пустая. На тумбочке лежала записка, нацарапанная корявым почерком, видимо, наспех: «Янечку, прости, но я не выдержу больше. Уехала к Гакумбе, в Берлин. Не ищи меня. Твоя бывша».
Янекобот почувствовал, как сердце ухнуло в пятки. Как она могла? Кто такой Гакумба?! И как она вообще уехала — через границу, в Европу? У нас разве безвиз? Тогда почему он не выехал?
Он подбежал к окну, цепляясь за подоконник, усыпанный осколками. За окном была не Полтава. И даже не Карловка. Во всяком случае, не та Карловка, какой он помнил её до переезда в выданную Януковичем квартиру. Над городом стоял густой чёрный дым, клубами поднимаясь к серому небу, где низко висели тучи — не от снега, а от копоти. Где-то в центре вспыхивали оранжевые вспышки — это рвались снаряды, обстрелы шли откуда-то с востока.
Янекобот бросился, чтоб вызвать милицию или пожарных, или кого-нибудь, кто заберет его из этого ада, но телефон был мёртвым — батарея села. Света нет, воды нет, еды — крохи. Даже радиоприемник молчал, уснув мертвецким сном.
Янекобот схватил старый комп с Windows XP, который чудом ещё работал от древней UPS-ки. Руки тряслись, пока он включал его. Экран мигнул, и на нем возник какой-то черный форум со странным зелёным логотипом. Здесь не было никнеймов, только анонимные ID — случайная комбинация, которую форум присваивал при входе. Мелькали какие-то бессмысленные надписи: «Хто ще живий?», «Хтось бачив ТЦК?», «Света нет уже 12 часов…».
Вдруг монитор еще раз мигнул и погас окончательно — UPS села. Темнота накрыла всё, только отблески от уличных пожаров плясали на стенах. Янекобот замер, прислушиваясь. Снаружи раздался странный звук — не взрыв, а гудение, как от мопеда, но высоко в небе. Оно приближалось, наращивая тон — жжжж… жжжжж… Он подбежал к окну, выглянул: в ночном небе, среди дымных туч, неслось что-то маленькое, но яркое. Пылающий беспилотник с подвешенной взрывчаткой, летел прямо на его мазанку, оставляя за собой шлейф огня и искр. Янекобот увидел, как он растёт в размерах, услышал свист ветра и запах керосина. Сердце заколотилось, как бешеное, он закричал во весь голос…
И проснулся.
Жынка была рядом — тёплая, мягкая, обнимая его всем своим обширным счастьем. Боря мурлыкал. За окном медленно и красиво падал снег.
— Янечку, что случилось? Ты кричал… — прошептала любимая сонно.
— Сон… страшный сон, — выдохнул он. — Будто Майдан победил… война… тебя негр в Европу увёз… а я сидел на каком-то форуме для уклонистов…
- Тю, — ласково фыркнула Жынка и погладила его по голове. — Такого не может быть…
- И я так думаю, — кивнул Янекобот, чувствуя, как отпускает ужас. — Действительно не может быть…
Она поцеловала его в щёку — пахло сметаной, теплом и покоем.
— Спи, мой хороший. Завтра котлеты с сыром буду жарить. И пирог с творогом.
— Угу… — сказал он, закрывая глаза."